К 90-летию со дня гибели генерала Эрисхана Алиева

В личных трагедиях многих выдающихся людей, помимо объективных и субъективных факторов, связанных с событиями определенного исторического отрезка времени, судьбоносную роль играют и отдельные личности.

Хотя трагический конец жизни генерала Эрисхана Алиева и многих его соратников был уже предопределен самим ходом истории, но более всего огромную моральную боль причинил ему генерал Эрдели. И тут дело даже не в том, что сам факт вынужденного подчинения Эрисхана этому заурядному солдафону был сам по себе оскорбителен, а в том, что такая расстановка фигур в архисложной внутренней обстановке  на Кавказе была губительной как для самого края, так и для всего Белого движения на юге России.

Деникин, при всей своей прозорливости и умении реально оценивать военную обстановку, к сожалению, не смог загодя просчитать возможные последствия, которые могли быть в связи с назначением генерала Эрдели на должность главноначальствующего над  правителями Чечни, Дагестана, Кабарды и Ингушетии. В этом своём решении главным залогом быстрого достижения успеха он посчитал личную преданность Эрдели. Как это будет выглядеть с моральной точки зрения в глазах генералов, прошедших не одну войну, он не подумал. И в этом была его главная ошибка.

В попытке сведения в единое целое институтов военно-политического и гражданского управления посредством создания нового органа, напоминающего прежнее кавказское наместничество, возможно, и было какое-то рациональное зерно. Поставь тогда Деникин во главе этой пирамиды опытного боевого генерала Алиева, или хотя бы одного из трёх остальных правителей, тоже достойных генералов, никому не пришлось бы перешагивать через своё достоинство, и механизм взаимодействия заработал бы без скрежета и скрипа. Генералу Эрдели эта задача была не по плечу ни интеллектульно, ни морально.

Это обстоятельство сразу же осложнило положение на местах. Как он ни пытался напускной суровостью внушать окружающим страх перед собой, но в глубине души его не покидало чувство собственной человеческой и  военной незначительности. Ни на полях Первой мировой войны, ни в Ледяном походе ему не удалось проявить хотя бы мало-мальскую командирскую инициативу и блеснуть хотя бы раз ярким примером личной храбрости.

Наконец, благодаря близости к Деникину получив в управление чуть ли не весь Северный Кавказ и все имевшиеся здесь в наличии воинские силы, он, как и все ограниченные люди, пытается числом решить то, что надо бы делать  умом. Но Кавказ и кавказцы в своем роде явления уникальные, и имеют во всём своеобразную особенность.

То, что в его родной Херсонщине или на Тамбовщине можно было бы решать одним барским окриком, или силами одной казачьей сотни, здесь не удавалось ни отчаянным горлодранием, ни силами полков, дивизий и даже корпусов.

Ни Алиев в Чечне, ни Халилов в Дагестане, ни Мальсагов в Ингушетии, ни Бекович-Черкасский в Кабарде не нашли с Эрдели общего языка. Оставалось только игнорировать его бестолковые приказы. Но поскольку кавказский контингент белогвардейских сил находился в его непосредсвенном подчинении, то кавказские правители не имели возможности ни защищать своих сограждан от опустошительных рейдов Белой армии, ни становиться разнимающими между горцами и деникинцами.

Алиев всё-таки не раз вставал между молотом и наковальней, и ему одинаково доставалось и с той, и с другой стороны. По существу, он оказался чужим как среди своих, так и среди чужих.

По словам историка Василия Цветкова, "казалось бы, что это тот самый лидер, который сможет привести Чечню к долгожданному умиротворению (возможно, так оно и было бы - авт.) Но на самом деле оказалось так, что Алиев, практически оказался заложником в руках добровольческой администрации, а именно главноначальствующего Терско-Дагестанского края - Эрдели. Главноначальствующий - должность, которая, по замыслу Деникина, должна была бы стать должностью верховного контролера над  правителями Чечни, Кабарды, Ингушетии, Дагестана. Вот эта должность как раз и  превратилась постепенно  в должность диктатора.  И уже к осени 1919 года авторитет правителей, авторитет того же самого Алиева, авторитет генерала Халилова, который был назначен Деникиным правителем Дагестана,  постепенно падал из-за бездумного ограничения их функций со стороны Эрдели".

После того, как 17 марта части красных ворвались в Грозный, началась "охота" на руководителей. Брошенные на произвол генералом Эрдели многие кавказские руководители были схвачены и расстреляны большевиками. Генерала Алиева, его сыновей - Эглар-Хана и Эксан-Хана, арестовали в порту Порт-Петровска (ныне Махачкала) и передали в Грозненскую тюрьму, где, как утверждают некоторые источники, все они были расстреляны. При каких обстоятельствах и по чьему доносу был произведен арест, пока остается неизвестным. Но, во всяком случае, прямая и косвенная вина в этом ложится на Эрдели. Далее мы еще  вернемся к этому.

Заслуживал ли Алиев такого отношения к себе со стороны генерала Деникина и соответствовал ли выдвиженец вождя белого движения - Эрдели, той высокой миссии, которую так опрометчиво возложили на него?

Чтобы у читателя не сложилось ошибочное мнение, что автор склонен к предвзятому отношению к этой личности, обратимся к фактам, в исторической достоверности которых пока что еще никто не усомнился. Начнём с того периода, когда Эрдели начинает более или менее заметно вырисовываться как человек, решивший посвятить себя военной карьере.

В то время, когда полковник Эрдели с 1900 года и последуюших пяти лет пребывает неотлучно рядом с великим князем Николаем Николаевичем (младшим) в качестве его адъютанта, Алиев, блестяще командуя поочерёдно батареей, дивизионом, бригадой и всей артиллерией отдельного армейского корпуса, успевает к двум имеющимся получить заслуженно еще три боевых ордена, четыре медали, золотое георгиевское оружие с надписью "За храбрость", чин генерал-майора и снискать славу героя Русско-турецкой и Русско-японской войн.

В течение последующих двух лет, до 1907 года, Эрдели состоит в не престижной для строевого офицера должности старшего делопроизводителя в Совете государственной обороны, опять же при великом князе Николае Николаевиче. И только после этого, достаточно примелькавшись и покорнейше покрутившись близ сиятельного шефа, приходившегося родным дядюшкой государю императору, ему удаётся получить в командование полк.

Выше командира полка не поднимется он и в 1910 году, даже после получения первого генеральского чина. И только в 1911 году по ходатайству того же Николая Николаевича он поднимается на более заметную ступеньку, будучи причисленным к свите Его величества. Но придворная военная элита принимает его с холодной сдержанностью  и пренебрежением. И вовсе не по его внешним данным. Тут всё обстояло, вроде, нормально: гвардейский рост, хорошая выправка и неслабый голос. В свитской команде были, в основном, хорошо проявившие себя на полях сражений боевые офицеры. Не нюхавших пороху в своей среде они не терпели. Но и на это новые сослуживцы могли бы как-то закрывать глаза, если бы не его завистливость, природная скупость и угодливость перед начальством. Но зато последнее очень устраивало и умиляло Николая Николаевича и он нашел своему любимцу менее ответственное, но зато очень тёплое местечко - генерал –квартирмейстера Санкт-Петербургского военного округа.

За два года пребывания в этой должности особым усердием в службе Эрдели не отличился, но зато значительно поправил своё материальное положение.

Когда в августе 1914 года генерал-от-инфантерии Платон Алексеевич Лечицкий был назначен командующим 9-й Армией, ставший уже Верховным главнокомандующим всей Российской армии, Николай Николаевич направил к нему с перспективой назначения на должность начальника штаба Армии генерала Эрдели. Последний прослужил до этого 12 дней в должности генерал-квартирмейстера штаба 6-й Армии, и вскоре сам убедился в том, что он там чужой и лишний человек. Тогда высокий покровитель, дядя царя, приискал ему место в 9-й Армии.

Лечицкий, знавший ему цену по совместной свитской службе, ловко увернулся от такого "подарка" и поспешил назначить на вакантную должность начштаба опытного генерал-лейтенанта Гулевича, оставив для Эрдели должность квартирмейстера. Зная степень своего служебного соответствия, Иван Георгиевич не решился поднимать шума, и этот умный маневр сошел с рук Лечицкому. Да и новый назначенец задержался у него, к огромной его радости, всего лишь два с лишним месяца.

Очередной сюрприз в военной карьере Эрдели произошел по известной пословице: не было бы счастья, да несчастье помогло. Сиятельный покровитель тут же предоставляет ему возможность проявить себя в  военном искусстве в боевых условиях, назначив его командиром 14-й кавалерийской дивизии. Здесь ему удается удержаться кое-как целых семь месяцев и даже обратить на себя внимание небольшими проблесками воинской сноровки. При негласном фаворитстве у всесильного Главкома это посчитали достаточным, чтобы доверить ему 2-ю Гвардейскую кавалерийскую дивизию. Здесь он задержится уже на целых восемнадцать месяцев, с 13 мая 1915 года по 23 ноября 1916 года. И  не потому, что здесь у него могли проявиться какие-то незаурядные качества, а потому, что гвардия сама по себе, даже при бездарном руководстве ею, умела блистательно сражаться  и сохраняла своё лицо в любой ситуации, в том числе,  при вынужденных отступлениях и в оборонительных боях. Но и гвардейцам не хотелось долго испытывать судьбу под его водительством, ибо в тот сложнейший период начинающихся военных неудач на всех фронтах, даже элитные части не  были застрахованы от возможного позора. Потому возможно и посчитали за благо дать ему обычную 64-ю пехотную дивизию и больше не рисковать. Там в качестве комдива он пробыл четыре месяца.

Затем бездарные стратеги из Временного правительства, введенные в заблуждение его "солидным" послужным списком, провели с Эрдели  еще два  эксперимента. В одном он оказался в роли командующего 18-го Армейского корпуса, и пробыл в этой должности 54 дня.  В другом - в роли командующего 11-й Армии- один месяц и девять дней, до 9-го июля 1917 года. Но в обоих случаях его полководчество потерпело полное фиаско.

Возможно, это прошло бы и незамеченным, если бы не начавшееся в июне наступление войск Юго-Западного фронта. Всё поначалу складывалось хорошо. 8-й Армии под командованием генерала Лавра Георгиевича Корнилова удалось прорвать оборону противника, занять города Калуш и Галич. За 12 дней боёв было взято в плен 36 тысяч человек. Требовалась хотя бы небольшая подвижка вперёд со стороны войск,  застрявших  на обоих флангах. Но соседи не поддержали Корнилова. Не двинулись с места ни 18-й Армейский корпус, ни части 11-й Армии. Антивоенные резолюции солдатских комитетов расхолаживали боевой дух войск. Там не хватало железной руки, чтобы раз и навсегда прекратить солдатские митинги и стабилизировать обстановку.  Временное правительство надеялось, что и в Русской армии явятся свои бонапарты, способные военный хаос превращать в боевой порядок и добиваться блистательных результатов.     Хотя Февральская революция милостиво улыбнулась генералу Эрдели, вознеся его до комкора, а вскоре и до командарма, но Наполеона из него не получилось. Наступление, между тем, было сорвано и 6 июля германские войска перешли в контрнаступление. 9-го июля Эрдели был избавлен от непосильных для его разума и духа командирских обязанностей.

Главнокомандующий Западным фронтом генерал Деникин на  июльском совещании в Ставке выступил с  резкой критикой  в адрес  Временного правительства, обвиняя его в развале армии. В выдвинутой им стабилизационной программе, состоящей из восьми пунктов, 6-й прямо касался кадровой чехарды. В нём содержалось требование "делать назначения на высшие должности не только по признакам молодости и решимости, но, вместе с тем, по боевому и служебному опыту". К сожалению, тогда к нему не прислушались. Но и сам он, два года спустя, проявил несвойственную ему забывчивость и неразборчивость в своём личном следовании этому принципу, назначив в апреле 1919 года не боевого, и не достаточно опытного Эрдели главноначальствующим и командующим войсками на Северном Кавказе. 

Это назначение пагубно сказалось не только на судьбе генерала Алиева и многих замечательных сынов Кавказа, но еще пагубнее отразилось это на не сложившихся после его вступления в должность главноначальствующего  отношениях Белой армии с основным горским населением, за чьи интересы тоже она шла против революции. 
 
В Первом Кубанском походе Добровольческой армии он прибивается к корниловцам и оказывается на первых порах в роли свадебного генерала. Его держат поначалу как представителя Лавра Георгиевича Корнилова при атамане Филимонове, надеясь, что ему удастся склонить кубанского батьку и командира его казачьего воинства генерала Покровского к переходу в подчинение командованию Добрармии. Когда понадобилось быстро и навсегда подавить амбиции строптивых казаков, Эрдели малость оробел и чуть было не уступил им. Положение спас генерал Алексеев, проявивший в самый напряженный момент переговоров железную волю и решимость.

В том, что даже после этого конфуза Эрдели смог получить одну из трёх бригад, с трудом скомплектованных из всех наличных сил, тоже нет ничего странного. Из участников Ледяного похода только три генерала имели к этому времени полные чины по этому званию: Корнилов и Алексеев – генералы от инфантерии и Эрдели-генерал от кавалерии. К тому же Лавру Георгиевичу, как высокопорядочному и совестливому  человеку неловко было оставлять без живого дела офицера, когда-то учившегося с ним в Академии Генерального штаба и потом, волею случая, разделившего с ним и его соратниками участь узника Быховской тюрьмы. Благодяря последнему обстоятельству, Эрдели мог в дальнейшем уверенно рассчитывать на полное доверие к себе вождей Белого движения. И оно было ему оказано в достаточной мере. Но оправдал ли он его?

При более пристальном рассмотрении последующих событий и его роли в них как участника, не оставляют в этом полной уверенности.

Когда в апреле 1920 года большевики праздновали в Грозном победу над южно-русской контрреволюцией, Эрдели, бросив на произвол тысячи солдат и офицеров северо-кавказской группы войск Добровольческой армии ещё в марте благополучно перебрался к Врангелю в Крым, а затем в Париж.

Формально он тогда не отвечал за жизнь правителя Чечни, демонстративно отказавшегося подчиняться его приказам и подавшего в отставку. Но честь офицера обязывала его позаботиться о генерале Алиеве, хотя бы из уважения к его прежним заслугам перед Отечеством и почтения к его возрасту и высокому званию. О том, что Эрисхан Султанович находится в смертельной опасности и его, не мешкая, надо спасать от красных и раньше говорили ему в  штабе и не раз. К тому же, самому Эрдели это ничем не угрожало. Но он молчал и чего-то ждал.

В нервических припадках, повторявшихся каждый день, ему вспоминался генерал Духонин, который незамедлительно воспользовался предоставившейся ему возможностью и 17 ноября 1917 года вызволил из Быховской тюрьмы Корнилова, Деникина, Романовского, его-Эрдели и других генералов и спас их от неминуемого расстрела. Духонин прекрасно понимал, что это самоуправство обойдется ему очень дорого, но это не остановило его. На следующий день красные растерзали  этого благородного человека и храброго генерала в клочья.

Прекрасную роль предложила Духонину история и он её прекрасно сыграл! Положив одну свою жизнь на алтарь Отечества, он спас для истории многих замечательных сынов России, в том числе, и  выдающихся военачальников Корнилова, Деникина, Алексеева, Романовского и других видных генералов русской армии. Печальны страницы, вписанные ими в летопись Гражданской войны, но они полны героизма, отваги и беззаветной преданности и любви к своей родине. Без этих примеров блистательных взлётов человеческого духа и неимоверной стойкости и терпения, проявленных ими и миллионами российских изгнанников на чужбине, наша история не была бы столь яркой и значительной.

Подвиг генерала Духонина восхищал и Эрдели, но повторить его у него не хватило ни мужества, ни решимости. Парадокс состоял еще и в том, что в тех обстоятельствах сам он ничем не рисковал.

Эрдели многое бы отдал за то, чтобы воспоминания о Духонине начисто стёрлись из его памяти. Но они не стирались, и чем больше времени проходило, тем они сильнее и сильнее продолжали жечь те незначительные остатки совести, которые продолжали ещё жить в его очерствевшей душе. 

С учетом его скромного боевого опыта, Врангель не решился использовать Эрдели в действующих частях своей армии. Ускорять надвигающуюся трагическую  развязку бездарными действиями бывших придворных шаркунов мог только крайне легкомысленный человек. Барон хоть и не был лишен излишней самоуверенности, но как опытный военачальник и неплохой стратег умел заглядывать и немного вперед.

Эрдели хотя и остался с ним после ухода Деникина, но по-прежнему сохранял в душе симпатию к Антону Ивановичу, как одному из своих благодетелей. Врангель знал это и потому держал Ивана Георгиевича в почетном резерве. Деникин находился в Париже и пользовался большим авторитетом и уважением  не только в офицерской среде эмигрантов,  но и в высоких правительственных кругах Франции. Это не могло не беспокоить барона. Но Эрдели всегда действовал не по велению чувства, а по холодному расчету. Как жестокий прагматик, он предпочел остаться вблизи Врангеля - обладателя реальной военной силы, чем быть рядом  хотя и с почитаемым, но в сущности с беспомощным символом Белой армии Деникиным. Придет время, когда не станет ни великого князя Николая Николаевича, ни Врангеля и ему придется,  когда номинально, а когда и напрямую быть связанным со многими соратниками Деникина, но там их пути более не пересекутся. Антон Иванович мог прощать и прощал всё, кроме человеческого предательства. Эрдели пал в его глазах ещё летом 1919 года, когда своей неоправданной жестокостью по отношению к горцам и совершенно неумелыми действиями в чеченских и ингушских аулах настроил против себя всё население и развалил его южный тыл. Командующий Добровольческой армией не простил ему измену как по отношению к себе,  так и по отношению к глубоко уважаемому им боевому генералу Алиеву, которого Эрдели бросил на произвол судьбы в Порт-Петровске и не попытался помочь ему скрыться от большевиков. Он отлично знал, что чекисты не пощадят Эрисхана Султановича, так как в марте 1917 года он в числе нескольких человек остался до конца верным императору и видя, что государя бросили все на произвол судьбы, предложил ему в услуги самого себя.

Так же поступили и  надежные боевые товарищи Алиева - генералы Гусейн Хан Нахичеванский и Келлер.

Эрдели никогда не был сентиментальным и от угрызений совести особо не страдал. Потому  ему удалось успешно пройти  через фронты Первой мировой, и Гражданской войн и не испытать ни малейшего психологического надлома. Пусть и не ключевой фигурой,  но непременным участником и значимым свидетелем многих исторических событий того времени он был. И потому в Крыму, и далее у чужих берегов, Врангель хотя и не приближал к себе, но и не отталкивал Эрдели.

Не чуждый политического интригантства, он считал не лишним постоянно иметь под рукой человека, связанного многими годами сотрудничества с великим князем Николаем Николаевичем, пользующимся  наибольшим авторитетом среди оставшихся отпрысков царского дома и через него с другими Романовыми.

Если бы удалось подбить Европу на организацию второй интервенции, чего Врангель денно и нощно добивался, то в последствии, в случае успеха, рано или поздно  стал бы вопрос о выборе престолонаследника. И поскольку в руках барона   была сосредоточена реальная военная сила, то и его роль в этом выборе могла быть не последней. При хорошо организованном посредничестве через Эрдели и таких людей, как он, Петр Николаевич Врангель мог стать и ключевой фигурой в решении этого вопроса. Но до этого дело не дошло.

 Главная беда, постигшая привелигированное общество после кровавой эпопеи Гражданской войны, заключалась не столько в потере ими гражданских прав на родине, их можно было со временем обрести в странах-союзницах бывшей царской России, сколько в страшной материальной нужде, ожидавшей их на чужбине.

Как и во всём другом, тут тоже были свои исключения. Тем редким счастливцам из этого числа, благодаря божественному стечению обстоятельств, удалось вывезти из России если не всё, то хотя бы значительную часть своего состояния.  Они, по мере возможности, не давали своим сородичам по классу умереть с голоду и, в значительной мере, помогли многочисленным эмигрантским  обществам, клубам и землячествам стать со временем на ноги и даже вести политическую борьбу против большевистской России.

Эрдели убывал в Париж без того молчаливого отчаяния, в котором покидали родину его сослуживцы - честные, боевые служаки-офицеры, не имевшие за душой ничего,  кроме многочисленных военных наград и боевых шрамов. Эрдели всегда умел ловко пристраиваться к благоприятным обстоятельствам, дающим ему потом определенные преимущества и хитро использовать их в карьерном росте.

Когда-то в молодости, в выборе невесты Эрдели пошёл не за зовом искреннего любовного чувства, а подобно Сергею Есенину, женившемуся безо всякой надобности на внучке Толстого, уступил требованию собственного тщеславия. В результате, тоже в какой-то степени породнился с графом Львом Николаевичем, чем намного увеличил цензовый и социальный вес своей служебной анкеты. Хотя заурядному выходцу из херсонских  дворян и не удалось облагородить свою национально-сомнительную кровь толстовской, но при его крайне скудных связях в столице заиметь супругой  племянницу жены великого писателя тоже было неплохо.

В Париже это обернулось такой выгодой, о которой он и не мечтал. Дядя его благоверной супруги, бывший поручик Дикой дивизии, родной брат Софьи Андреевны Толстой-Андрей Андреевич Берс держал во французской столице отличный ресторан "Кунак", где кормилась и бывшая военная элита и бедствующие офицеры. Там содержался и хороший казачий хор. Одни изгнанники под конногвардейские марши и цыганские романсы пропивали здесь последнее из того, что удалось прихватить с собой, уезжая из России, другие шли сюда… чтобы отводить свою душу в бесконечных дискуссиях на тему –«а что, если бы», и организовываться в какие-то комитеты, союзы и общества, которые должны были поддерживать у руководства европейских стран высокое мнение о силе и возможностях русской эмиграции. О свержении большевизма в России мечтали не только изгнанники, этого страстно желала и вся Европа.

Не все участники Белого движения смогли адаптироваться  в неоднородной среде зарубежных антибольшевистских организаций, другие просто не захотели дальше связывать свою жизнь с какой бы то ни было политической деятельностью. К последним относился и проживавший тогда в Париже Антон Иванович Деникин.  Эрдели, напротив,  стремился к политической известности и мечтал о ней, но личная общественная непопулярность в эмигрантских кругах и вполне объяснимое охлаждение к нему великого князя Николая Николаевича вместе с его бедственным материальным положением, создавали перед ним непреодолимое препятствие. Но он еще, сравнительно, молод. Ему только исполнилось 50 лет. Генерал от кавалерии с неимоверным усилием преодолевает свое болезненное самолюбие и становится музыкальным аккомпаниатором. Это лучшее, что мог предложить ему свояк Андрей Берс, чтобы лампасный зять не умер с голоду. На  шее толстовского свояка и так висело слишком много обездоленных офицеров.

В густом табачном дыму и под пьяное улюлюкание офицеров, Эрдели изо дня в день продолжает  бренчать на фортепьяно и покорно глотать горечь унижения. Долго не выдерживает это, становится шофёром и начинает подрабатывать частным извозом.

Через несколько лет, благодаря случайной встрече с одним из своих однокашников по учебе, ему наконец-то хоть немного улыбнулось счастье и он пробился в члены общества юнкеров Николаевского кавалерийского училища. К 60 годам, неизвестно каким образом, ему удается стать председателем Союза офицеров-участников Первой мировой войны. И только четыре года спустя, в 1934 году, когда уже почти никого не останется в живых из авторитетных свидетелей его бесславного боевого пути, Иван Георгиевич, поддержанный бывшими прапорщиками и хорунжими,  ступит на вожделенную стезю политической борьбы в должности начальника 1-го отдела Русского общевоинского союза и председателя Французского отделения Союза участников 1-го Ледяного похода.

Всю свою жизнь Эрдели упрямо брался за заведомо невыполнимое. После трагической гибели руководителя РОВС Кутепова, похищенного агентами НКВД, он возглавил Комиссию по расследованию дела о предательстве генерала Скоблина,  но так и не довел его до логического конца. Это был последний звонок судьбы, возвещающий о тщетности его усилий к достижению деникинского или врангелевского уровня личной значимости и известности в Белом движении. Он это понял, а когда понял, не смог пережить и скоропостижно скончался в Париже в 1939 году.

На снимках: 
1. Генерал Э.С. Алиев
2. Гвардейцы перед маршем. 


Автор: Ибрагим Джабиров